Слово «абрек» в русском языке живёт двумя жизнями. Одна — литературная: лермонтовский «Хаджи Абрек», толстовские горцы, Зелимхан Харачоевский, которого советская власть сделала почти революционером. Другая — оперативная: в милицейских сводках Чечено-Ингушетии и Дагестана это слово держалось до середины 1970-х и означало конкретного вооружённого человека в горах, за которым ходят с собаками и вертолётом. При Брежневе две эти жизни пересеклись в последний раз.
Кто такой абрек
Начать придётся с определения, потому что оно никогда не было твёрдым. Историк Владимир Бобровников в книге «Мусульмане Северного Кавказа: обычай, право, насилие» показывает, что за одним словом скрывались очень разные судьбы. В горских обществах XVIII–XIX веков абреком становился человек, вынужденный покинуть родное селение — чаще всего из-за кровной мести или нарушения адата. Он оказывался вне общины, жил набегом, и община относилась к нему двойственно: презирала как изгоя и уважала как человека отчаянной храбрости.
Кавказская война превратила изгоя в бойца. Абрек стал тем, кто не признаёт русской администрации, уходит в лес и мстит, и в этом качестве его и запомнил XIX век. Этнограф Юрий Ботяков в работе «Абреки на Кавказе» справедливо замечает, что абречество — это не профессия и не организация, а состояние: человек «в абреках» мог провести год, а мог всю жизнь. Поэтому посчитать абреков невозможно даже в их классическую эпоху. При царе их никто не считал; при Советах считали, но называли иначе — «бандиты».
Что с ними сделала советская власть
В двадцатые и тридцатые годы абречество получило второе дыхание, и это хорошо документировано. Коллективизация, изъятие оружия, аресты мулл и шейхов выталкивали в горы тех, кто ещё вчера был мирным хозяином. Бобровников описывает, как в Дагестане и Чечне слово «абрек» стало обозначать любого вооружённого противника власти — от кровника до политического повстанца. Советская печать при этом вела двойную игру: дореволюционных абреков вроде Зелимхана объявляли народными мстителями и борцами с царизмом, а их современных продолжателей — кулацким бандитизмом. Один и тот же тип поведения получал прямо противоположную оценку в зависимости от того, в кого стреляли.
Переломом стал 1944 год. Депортация чеченцев и ингушей была проведена за несколько дней, но не все жители горных сёл оказались в вагонах. Часть ушла в горы — кто-то намеренно, кто-то просто не успел спуститься. Документы НКВД, опубликованные историком Николаем Бугаем, говорят о десятках групп, которые действовали на территории упразднённой автономии в середине сороковых. Их вылавливали год за годом; к началу пятидесятых счёт шёл уже не на группы, а на отдельных людей. Самым известным из ингушских абреков этого поколения был Ахмед Хучбаров, продержавшийся в горах до середины пятидесятых, когда его взяли и расстреляли.
Отдельная подробность: в эти годы абреком человек становился не по собственному выбору, а по стечению обстоятельств. Тот, кто избежал депортации, не мог легализоваться вообще — его народ официально не существовал на родине. Оставалось либо сдаться и уехать в Казахстан, либо жить в лесу. Многие выбирали лес.
1957 год: возвращение
Когда в 1957 году Чечено-Ингушская АССР была восстановлена и люди стали возвращаться, у оставшихся в горах появился шанс выйти. Большинство им воспользовалось: прежняя причина скрываться исчезла. Но были те, за кем числились убийства милиционеров, партийных работников, участников операций сороковых годов, и этим сдаваться было поздно. Именно они и составили то, что в документах МВД шестидесятых проходило как остатки бандитизма, а в народе по-прежнему называлось абреками.
Сколько их было? Здесь надо быть честным: никакой сводной цифры по Северному Кавказу за брежневские годы в открытых источниках нет. Милицейская статистика учитывала статью Уголовного кодекса, а не кавказский термин. По косвенным данным — по хронике задержаний и ликвидаций, по воспоминаниям сотрудников органов, опубликованным в постсоветское время, — речь идёт о единицах.
Не о сотнях, не о десятках: буквально о нескольких людях на всю Чечено-Ингушетию и прилегающие районы Дагестана. Абречество как массовое явление умерло в пятидесятые. То, что дожило до Брежнева, было уже не явлением, а судьбой нескольких стариков.
Хасуха Магомадов
Эти судьбы сводятся к одному имени. Хасуха Магомадов, чеченец 1905 года рождения, ушёл в горы ещё до войны, в конце тридцатых, после столкновения с местными властями. Депортацию он не признал и остался в лесу, когда его земляков увезли в Казахстан. Не вышел он и после 1957 года: к тому времени за ним числилось несколько убитых сотрудников милиции и госбезопасности, и на амнистию рассчитывать не приходилось.
Магомадова искали почти сорок лет. Его укрывали в сёлах, ему передавали еду, о нём рассказывали истории — классический набор, по которому британский историк Эрик Хобсбаум описывал «социального бандита»: разбойник, которого община считает своим и не выдаёт властям. Хобсбаум, кстати, писал свою книгу «Бандиты» в 1969 году, в тот самый момент, когда последний человек этого типа ещё ходил по чеченским горам. В марте 1976 года Магомадова выследили и убили в перестрелке. Ему было семьдесят лет. Чеченские авторы и большинство историков называют его последним абреком, и для брежневской эпохи это определение точное: с его смертью живая традиция прервалась.
Абрек как культурный герой
Парадокс в том, что как раз при Брежневе образ абрека переживал официальный расцвет. Магомет Мамакаев в 1968 году выпустил роман «Зелимхан», выдержавший переиздания; в Грозном имя Зелимхана носила улица; в школьных и краеведческих книгах абрек эпохи царизма был героем сопротивления, предтечей революции. Эта линия тянулась ещё с двадцатых — немой фильм «Абрек Заур» 1926 года строился на том же сюжете благородного мстителя.
Одновременно в тех же горах чекисты и милиционеры ловили Хасуху Магомадова, биография которого от зелимхановской отличалась мало: тот же уход после конфликта с властью, та же кровь на руках, та же поддержка сёл. Разница была только в дате. Абрек XIX века сражался с «неправильным» государством и подлежал прославлению, абрек XX века — с «правильным» и подлежал уничтожению. Бобровников точно подметил, что сам термин в советское время окончательно перестал что-либо описывать и превратился в оценочный ярлык, который можно повернуть в любую сторону.
Единственный налёт США на территорию СССР: чем закончилась атака Сухой Речки в 1950 году
Что на самом деле произошло с подводной лодкой «Курск»
Василий Сталин на фронте: как на самом деле воевал сын «вождя народов»
The post Абреки: сколько их было на Кавказе во времена Брежнева appeared first on Русская семерка.