Если набрать в поисковике «слова, придуманные Ломоносовым», выпадет внушительный список: кислород, водород, градусник, атмосфера, автограф, чертёж, формула, минус, горизонт, микроскоп. Список кочует из школьных презентаций в юбилейные статьи и обратно, обрастая по дороге новыми пунктами. Беда в том, что добрая половина его — неправда, а самые эффектные примеры — неправда в чистом виде. Разобраться, что Ломоносов действительно сделал с русским языком, интереснее, чем повторять легенду: реальность здесь сложнее и в чём-то красивее.
Кислород, которого ещё не было
Начнём с простого. Михаил Васильевич Ломоносов умер 4 апреля 1765 года. Кислород как самостоятельное вещество выделили Карл Шееле и Джозеф Пристли в 1772–1774 годах, а Антуан Лавуазье, разобравшись в природе горения, в 1777 году дал ему имя oxygène — «порождающий кислоту», от греческих ὀξύς и γεννάω. Лавуазье ошибочно считал, что этот газ входит в состав всех кислот; ошибка осталась в названии навсегда. Человек, умерший за двенадцать лет до этого, назвать новый элемент не мог при всём желании.
Русское слово «кислород» — калька с французского и немецкого (Sauerstoff), и появилось оно уже в XIX веке. Первые русские химики пробовали разные варианты: у Василия Севергина и Ивана Двигубского встречается «кислотвор», обсуждались «кислородное вещество» и прочие конструкции. Привычную нам форму — «кислород», а заодно «водород» — закрепил петербургский профессор химии Михаил Соловьёв в 1824 году. Это документированная история, она подробно разобрана в работах по истории русской химической терминологии, и Ломоносова в ней нет.
Есть, впрочем, одна тонкость, из-за которой миф не совсем беспочвенен. Вторая половина слова — «род» — обычная калька, а вот первая опирается на термин «кислота», который в химическом смысле ввёл в русский язык именно Ломоносов. До него говорили о «кислых спиртах» и «кислых водках», а он в своих химических работах 1740-х годов стал систематически писать «кислота» как название класса веществ. Так что Соловьёв в 1824 году строил новое слово из ломоносовского кирпича. Это, пожалуй, единственное, что связывает Ломоносова с кислородом, — и этого достаточно, чтобы история была честной.
Термометр вместо градусника
С «градусником» ситуация ещё проще. Ломоносов много работал с измерением температуры — пользовался шкалой Делиля, принятой тогда в Петербургской академии, описывал приборы, сам их конструировал, оставил наблюдения за замерзанием ртути. Но во всех его текстах прибор называется «термометр». Это слово он употребляет десятки раз — в «Слове о явлениях воздушных, от электрической силы происходящих» 1753 года, в отчётах, в письмах. Слово «градус», заимствованное ещё при Петре I, у него тоже есть, а вот «градусника» нет.
Лексикографы относят «градусник» к XIX веку: это разговорное русское образование от «градуса», бытовая замена учёному «термометру». В «Словаре Академии Российской» конца XVIII века его ещё нет, у Даля — уже есть. Приписать его Ломоносову можно только по общему принципу «всё, что связано с наукой и звучит по-русски, придумал Ломоносов».
Тот же принцип породил остальные пункты списка. «Атмосфера», «горизонт», «формула», «минус», «микроскоп», «барометр» — международные латинские и греческие термины, которые пришли в русский язык через переводы и академическую практику первой половины XVIII века. Ломоносов их употреблял, иногда первым или одним из первых в печати, но не придумывал: они были общим достоянием европейской науки. «Автограф» и вовсе попал в русский язык в XIX веке.
Что он сделал на самом деле
Если очистить легенду, останется вещь куда более серьёзная, чем десяток слов. Ломоносов первым осознанно строил русский научный язык как систему. Самый важный документ здесь — его перевод «Вольфианской экспериментальной физики» 1746 года, первого учебника физики на русском. В предисловии он прямо пишет, что был «принуждён искать слов для наименования некоторых физических инструментов, действий и натуральных вещей», которые «хотя сперва покажутся несколько странны, однако надеюсь, что они со временем через употребление знакомее будут».
И они стали знакомее. Вот что действительно восходит к ломоносовским текстам — либо как его образования, либо как слова, которые он первым закрепил в точном научном значении: «равновесие», «преломление лучей», «удельный вес», «земная ось», «негашёная известь», «зажигательное стекло», «магнитная стрелка», «воздушный насос», «опыт» в смысле эксперимента, «наблюдение», «явление», «частица», «движение», «упругость». Многие из этих слов существовали в языке и раньше, но в быту, а не в науке. Ломоносов дал им терминологическую строгость — и они до сих пор стоят в учебниках физики именно в том смысле, в каком он их употребил.
Главная его стратегия хорошо видна на этих примерах. Там, где была устоявшаяся международная латынь, он её брал как есть. Там, где можно было сказать по-русски, он искал русское слово или делал кальку из славянских корней. Это был взвешенный выбор, а не борьба с иностранщиной: слова «термометр» и «атмосфера» он оставил, потому что они уже прижились и были понятны, а «аэр» и «натура», модные в петровское время, из научного языка убрал, заменив на «воздух» и «природу».
Почему это важнее, чем «кислород»
Филолог Лидия Кутина, автор классических монографий 1960-х годов о формировании языка русской науки и терминологии физики, показала, что в 1730–1740-е годы русский научный текст был почти непригоден для чтения: переводчики Академии писали калькой с латыни и немецкого, с чужим порядком слов и непонятными терминами, часто у каждого своими. Ломоносов был первым, кто одновременно знал предмет как учёный и владел русским как литератор, — и этой двойной компетенцией он задал норму. После его переводов и собственных работ по физике и химии научная проза по-русски стала возможна в принципе.
Это подтверждает и современная наука. С начала 2010-х в Институте лингвистических исследований РАН в Петербурге выходит многотомный «Словарь языка М. В. Ломоносова» — проект, в котором расписан каждый употреблённый им термин с датой, источником и контекстом. По этому словарю легко проверить любую легенду: достаточно посмотреть, есть ли слово в статьях. «Термометр» есть. «Градусника» нет.
Откуда взялся миф
Легенда о «словах Ломоносова» родилась из вполне благородного источника — из его собственной теории о богатстве русского языка. В «Предисловии о пользе книг церковных в российском языке» 1758 года он доказывал, что русский способен выразить любую научную мысль не хуже латыни и не нуждается в бесконечных заимствованиях. Эта мысль в XIX веке стала частью национального канона, а в XX — школьной программы. Дальше сработала обычная логика мифа: раз Ломоносов отстаивал русские слова в науке, значит, все русские научные слова — его.
Добавился и масштаб фигуры. Ломоносову и без того приписано больше, чем сделал бы любой человек: он и физик, и химик, и поэт, и историк, и мозаичист. В такой биографии лишний десяток слов никто не заметит. Юбилейный 2011 год, когда отмечали трёхсотлетие учёного, дал мифу новое дыхание: списки «ломоносовских слов» разошлись тиражами, которых не видела ни одна монография Кутиной.
Между тем настоящая заслуга Ломоносова не нуждается в приписках. Он не придумал слово «кислород», но придумал «кислоту», без которой «кислород» было бы не из чего собрать. Он не придумал «градусник», но сделал так, чтобы о термометре можно было писать по-русски. Он не изобрёл научный словарь, но изобрёл сам способ его строить: брать международное, где оно удобно, и русское, где оно точно. Этим способом русская наука пользуется до сих пор — и это куда более долговечный памятник, чем любой список.
Единственный налёт США на территорию СССР: чем закончилась атака Сухой Речки в 1950 году
Что на самом деле произошло с подводной лодкой «Курск»
Василий Сталин на фронте: как на самом деле воевал сын «вождя народов»
The post Ломоносов без «кислорода» и «градусника»: что он действительно сделал с русским языком appeared first on Русская семерка.